ОД "Русская версия"

Наука между сумой и тюрьмой

Сотрудники российских вузов стремительно превращаются в прекариат, полностью зависимый от работодателя и государственного финансирования. Страх потерять работу заставляет ученых молчать и не позволяет им протестовать даже тогда, когда терпеть, казалось бы, больше невозможно.

Анна Рара-Авис
7 декабря 2021, 4.58
ITAR-TASS News Agency / Alamy Stock Photo. Все права защищены

В попытке улучшить жизнь российских университетов правительством РФ и Минобрнауки создаются все новые и новые проекты, программы, издаются приказы, вводятся дополнительные правила, организуется грантовое финансирование. Кажется, еще два-три распоряжения, и мы окажемся у цели: отечественные университеты и наука ворвутся в международное пространство, обойдут конкурентов во всевозможных рейтингах, привлекут в свои стены ведущих профессоров мира и платежеспособных студентов. Но что-то идет не так.

Обычно ключевой проблемой эксперты считают недофинансирование науки и образования. Действительно, в России, как отмечается в докладе ЮНЕСКО, доля расходов на науку в последние годы снижалась: в 2014 году расходы составляли 1,07% российского ВВП, а в 2018 году – 0,99%. "Даже в условиях целевых параметров нацпроекта "Наука" расходы увеличатся к 2024 году до 1,2% ВВП. При том, что крупнейшие научно-технические страны тратят на эти цели больше 3% ВВП," – говорит заместитель председателя Счетной палаты Галина Изотова.

Но есть и еще одна проблема, основательно тормозящая российскую науку. О ней говорят реже или не говорят вовсе: российские исследователи и сотрудники университетов работают в ситуации отсутствия свободы слова, в перманентном страхе, стремительно превращаясь из элиты в прекариев – полностью зависимый от воли работодателей, не обеспеченный социальными гарантиями, политически неорганизованный социальный класс.

Публичная немота

Массовые опросы, позволяющие ответить на вопрос, боятся ли люди выражать свое мнение, проводятся не так часто. Последнее резонансное исследование на эту тему было опубликовано в 2016 году “Левада-центром": 26% респондентов (из них 6% совершенно определенно) боятся выражать свое мнение о состоянии дел в государстве в разговорах с социологами, 23% – в беседах с коллегами, 17% – с родными и близкими. Большинство опрошенных (56%) объясняли настороженное отношение к изучению общественного мнения боязнью негативных последствий для себя. Какова динамика к сегодняшнему дню – достоверно сказать трудно, повторного исследования не было. Впрочем, по мнению политолога Маргариты Завадской, "сейчас норма социального поведения в обществе – это осторожность"

Этот так называемый "синдром публичной немоты" распространяется не только на условных среднестатистических граждан, но и на университеты, профессорско-преподавательский состав. Даже те, кто, казалось бы, должен напрямую и открыто общаться со своей аудиторией (например, проректоры по работе со студентами), предпочитают (или не имеют другого выхода) минимизировать публичные дискуссии и не высказывать свое мнение.

Снимок экрана 2021-12-07 в 16.25.03.png
Fifg / Alamy Stock Photo. Все права защищены

Преподаватели молчат не только в аудиториях, но и на заседаниях, советах, в ходе опросов, проводимых вышестоящим руководством, и даже в соцсетях. Публично уместно делиться информацией об успехах и достижениях, но недопустимо говорить о проблемах, критиковать управленческие решения.

Во многом такая публичная немота – результат университетских регламентов о принципах корпоративного поведения. Как правило, они касаются публичных комментариев сотрудников (включая высказывания в соцсетях) по общественно-значимым и политическим темам. Университеты могут позиционировать такие регламенты по-разному, основной аргумент – университет должен быть про науку и вне политики. Так, глава Совета по правам человека при президенте РФ Валерий Фадеев считает, что запрет студентам и сотрудникам Высшей школы экономики делать публичные заявления, включая подписание открытых писем, не является ограничением свободы слова. По мнению Фадеева, это лишь "попытка минимизировать политизацию и нападки на ВШЭ".

Впрочем, регламенты не всегда носят запретительный характер. Нередко у университетских сотрудников включается самоцензура. В ноябре 2021 года я опросила членов группы в Facebook, посвященной вопросам высшего образования (охват – почти 10 тыс. человек), задав открытый вопрос (на открытые вопросы нельзя ответить "да" или "нет", они предполагают, что варианты будут сформулированы самими респондентами), схожий с тем, который был задан россиянам “Левада-центром” в 2016 году: "Как вы считаете, ваши коллеги, представители сферы науки образования, опасаются публично выражать свое мнение по поводу текущей ситуации в стране?".

Самый "пролайканный" ответ (пунктуация и орфография сохранены):

"Однозначно да. Всегда оглядываешься, когда пишешь мнение по тому или иному вопросу. Это даже не обсуждается. Реально страшно писать, и всей правды уже не напишешь. Это связано с общей политической ситуацией в стране. Никто не хочет садиться в тюрьму из-за одобрения чьего-то мнения или из-за высказывания своего собственного. А также с непониманием правил игры, что можно говорить, а что говорить нельзя. Мне вот даже это-то страшно писать".

Были и такие высказывания:

"Мне кажется, до Перестройки все-таки было легче. Правила игры были куда понятнее. Власть ругать публично было просто запрещено. А сейчас не ясно, порой такое читаешь – ну точно человек сядет, а ничего, как не написал. А иногда проходит информация, что человек лайк на какую-то ерунду поставил и ему статья".

"Да, после краха судебной системы в январе-феврале этого года, я перестал выражать свое мнение публично, так как тебя могут посадить даже за перепост анекдота"

"У нас оппозиции вообще не видно. Но есть противоположное. Есть какие-то преподы (явно подсадные утки), которые обсуждают со студентами, как хорошо было в Советском Союзе или какая плохая Америка. Причем очень агрессивно пропаганду ведут. Так что студенты иногда на них жалуются".

Осторожные люди

Такая предельная осторожность в дискуссиях – это стопор для развития общества. Взгляды, идеи и мнения, которые могли бы быть высказаны образованными интеллигентными людьми и донесены до широкой публики, не находят свою аудиторию. Те, кого раньше называли "белой костью", кто формировал общественное мнение, сегодня вынуждены молчать.

Если посмотреть правде в глаза, сегодняшние университетские сотрудники фактически оказались в ситуации прекарной занятости. Во-первых, их социальное положение неустойчиво: краткосрочный контракт может попросту не быть продлен. Основания в этом случае, как правило, привязываются к формальным показателям, но по факту – это удобный инструмент давления на сотрудников, позволяющих себе избыточную свободу слова и участвующих в актах политической солидарности.

Во-вторых, прекарную занятость характеризует слабая социальная защищенность. Потеря рабочего места в большинстве российских университетов грозит долгосрочной потерей занятости в целом: когда в городе один университет, сменить работу почти невозможно – разве что изменить карьерную траекторию, устроившись кассиром в торговой сети. Следствием такой незащищенности становится готовность сотрудников университетов идти навстречу любым неразумным требованиям, не делая ни малейшей попытки отстаивать свои права – например, во всем, что касается сверхтребований по публикационной активности.

Так, в некоторых университетах наравне с требованиями по написанию статей вводились и требования по цитированию: в начале года сотрудники должны заявить, сколько раз статья будет упомянута в других публикациях к концу года. Нередко от сотрудников вузов требуют приписывать фамилию ректора ко всем их научным публикациям. Профессорско-преподавательский состав массово и покорно, не сопротивляясь, симулирует научные публикации, научное цитирование, науку в целом – они не рискуют выразить свое мнение, опасаясь негативных последствий.

Для прекарной занятости свойственно и отсутствие многих социальных гарантий. Доход университетских сотрудников нестабилен: основания для выплаты надбавок в большинстве вузов носят чрезвычайно изменчивый и не всегда выполнимый характер. Цитата из проведенного опроса хорошо иллюстрирует эту ситуацию:

"Сейчас очень опасно говорить то, что думаешь, как обстоят дела на самом деле. Внешнее всеобщее одобрение в вузах ничего не значит. Люди просто реально боятся. Одобряют и первый тезис, одобряют и противоположный по смыслу тезис. Главное, чтобы он исходил от начальства. Работу сейчас потерять в некоторых городах, особенно малых и средних, почти равносильно физической смерти. С соц. гарантиями тяжело у нас. Уровень одобряемости всякого бреда сейчас почти как при Сталине. И в вузах тоже. Только при Сталине бреда было меньше и была общая логика. А сейчас логика рваная, все клиповое и противоречивое. Хорошим это не закончится".

Отсутствие свободы в выражении мнений делает невозможным и выражение профессиональной солидарности. Недавний сюжет, связанный с арестом ректора Шанинки Сергея Зуева, показал, что публичная поддержка оказалась делом смелых и защищенных – а не просто всех порядочных людей.

Профессорско-преподавательский состав университетов не может позволить себе выразить солидарность не только по причине внешних ограничений и самоцензуры: он находится в уязвимом положении, где единственная настоящая задача – сохранить работу. На тех, кто призывает к переменам, поглядывают недобро: вдруг их молитвами будет отобрано и то малое, что есть.

Осмотрительность становится "скрепой" высшего образования

Управленцы в сфере образования таким подчиненным искренне радуются: ни нытья, ни критики (к слову, излюбленный аргумент менеджеров при оценке эффективности их работы – все довольны, никто не критикует), один сплошной "одобрямс" и, если не углубляться в суть, а судить по отчетам, есть видимость деятельности. Так формируется управленческий цикл: осторожные люди набирают себе в подчинение осторожных людей, а осмотрительность становится "скрепой" высшего образования.

Госзакупки, гранты и прочие уязвимости

Один из способов снизить прекарность научного труда – это надежное и прозрачное финансирование – при этом из разных источников. Однако многие иностранные фонды оказались вынуждены уйти из России, а сотрудничество с оставшимися несет в себе риски – сегодня можно получить финансирование, а завтра оказаться иностранным агентом. Система госзакупок и грантов только усиливает зависимость сотрудников вузов от российских властей – вместо того, чтобы стать хорошим инструментом, позволяющим ученым рассчитывать свой горизонт планирования и чувствовать себя увереннее.

Отдельно стоит выделить госзакупки на работы, результатами которых является не поставка материальных товаров или типовых услуг, а всевозможные НИРы (научно-исследовательская работа), НИОКРы (научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы) и аналитические отчеты, для которых сложно установить четкие критерии оценки результатов. А значит, в итоге все сводится к экспертизе, где слово одного эксперта может быть поставлено против слова другого. Эта ситуация делает такие контракты весьма "коррупционноемкими". Какого из экспертов считать добросовестным, а какого – нет, решает обычно следствие, опираясь на свои представления об экспертизе.

Так, глава российского отделения Transparency International видит проблему в том, что важную роль в деле Сергея Зуева играет экспертиза Российской академии образования, оспорившая качество выполнения Шанинкой госконтрактов. Именно экспертиза, проведенная академией, которую возглавляет экс-министр просвещения Ольга Васильева, "помогла" МВД выявить факт хищения средств. "Долго к выполненным [Шанинкой] работам претензий не было, и только спустя несколько лет они появились, – недоумевает Илья Шуманов, генеральный директор Transparency International (Russia). – Причем эти претензии рассматриваются не в ходе гражданского процесса, как следовало бы, а сразу возбуждается уголовное дело…". И добавляет: "…большое количество уголовных дел в отношении ректоров, которые я знаю, были совершенно оправданы. Там были хищения и подтвержденная информация о незаконном обогащении".

Ситуация с Шанинкой осложняется тем, что контракты были заключены именно по процедуре госзакупок, причем, как видно с сайта госзакупок, оба договора были впоследствии расторгнуты по инициативе заказчика (конкретного государственного органа, с которым состоялись государственные закупки). Очевидно, по этой причине претензии к Зуеву высказываются не на полную сумму контрактов (суммарно около 50 млн руб.), а только на часть, которая, видимо, была фактически уплачена – около 21 млн руб. Мы не знаем всех деталей и подробностей отношений Шанинки и госзаказчика – вполне возможно, что на эту сумму работы оказаны были. Более того, тот факт, что правоохранители опираются на экспертизу результатов работ, говорит о том, что некие результаты все же были предоставлены.

2H0N0W7.jpeg
Заключение под стражу ректора Шанинки Сергея Зуева вызвало недоумение и протест в академических кругах, но не все осмелились его выразить | ITAR-TASS News Agency / Alamy Stock Photo

При обычном деловом обороте такая ситуация – это спор хозяйствующих субъектов, который бы решался в гражданском суде, а уголовное преследование могло появиться только после выявления неоспоримых доказательств мошенничества, наряду с уклонением от возмещения ущерба. Однако в случае с государственными закупками разбирательство по результатам работ по договорам, расторгнутым на условиях, согласованных обеими сторонами, начинается сразу с уголовного преследования, ареста и заключения под стражу. На мой взгляд, именно такие ситуации имелись в виду, когда впервые прозвучала фраза "хватит кошмарить бизнес".

Легитимные и нелегитимные нарушения

При этом, если посмотреть на гранты РНФ через оптику “Диссернета”, окажется, что среди ученых, регулярно получающих крупные гранты, немало руководителей так называемых "фабрик фальшивых диссертаций". Значимая часть статей, необходимых для отчетов по грантам, содержит недобросовестные заимствования; рассчитывается, что тексты будут проверены на плагиат научными журналами, но у них, как показывает опыт работы Совета по этике научных публикаций, не всегда есть ресурсы на это (как финансовые, так и интеллектуальные). И это не специфическая и не уникальная ситуация.

Когда за фабрикацию данных доплачивают – это бесчестность в кубе

К сожалению, университеты в погоне за числом публикаций, а не их качеством регулярно дают своим сотрудникам надбавки почти за любое нарушение этики: за плагиат, мусорные статьи, приписное и покупное авторство. Известны и случаи госзакупок в так называемых журналах-хищниках, где статьи публикуются без процедуры рецензирования, и самый смысл существования этих журналов сводится к тому, чтобы помогать недобросовестным авторам отчитываться по грантам. Исследователь может симулировать публикационную активность самыми разными способами, и в большинстве случаев эта практика будет поддержана, поскольку университеты перед министерствами отчитываются публикациями.

Когда за фабрикацию данных доплачивают – это бесчестность в кубе. Неожиданно обнаруживается, что существуют легитимные и нелегитимные нарушения. Легитимные – плагиат, подлоги и покупка авторства. Нелегитимные заложены в систему грантов и госзакупок так, чтобы заранее нельзя было догадаться, что грантополучатель что-то нарушил. Во многом это связано и с недостаточной квалификацией тех, кто формулирует техническое задание от лица заказчика: она не позволяет им качественно сформулировать требования.

На это накладывается крайне несимметричный график публикации конкурсов, большая доля которых объявляется в конце третьего и в четвертом квартале – со сроками исполнения до конца года, что попросту невыполнимо для добросовестного участника. Поэтому обычный бизнес, не аффилированный с государством или силовыми структурами, зачастую считает деньги, полученные через госзакупки, токсичными – из-за высоких рисков.

Особняком стоят гранты, которые, с одной стороны, законом регламентированы не так строго, но, с другой, требуют строгого соблюдения целевого расходования средств. С учетом длительного срока таких грантов – в несколько лет – исполнение этих условий оказывается практически невозможным. А дальше руководитель коллектива встает перед дилеммой. С одной стороны, он может формально соблюсти все условия в ущерб фактическим результатам, что впоследствии может быть расценено как "отсутствие намерения выполнять работы". С другой, он может "забить" на формальности и добиваться результата по сути – рискуя быть обвиненным в "нецелевом использовании средств". При этом спектр ситуаций достаточно широк – от банального изменения цен на рынке до изменений в общественно-политической обстановке.

В упоминавшейся выше группе в Facebook я задала вопрос и об отношении к грантам, госзакупкам в университетах. Хотелось понять, как к ним относятся сами сотрудники вузов: насколько прозрачны и понятны условия взаимодействия с государством, помогает ли это взаимодействие двигаться вперед – или оно имеет такие подводные камни, что лучше лишний раз не связываться.

"Я про госзакупки. В РТА на занятия нам нужны образцы продовольственных товаров. Все идет через госзакупки. Это просто кошмар, сколько надо бумаг, покупать только в определенном магазине, когда все документы подписаны. Например, у меня завтра занятие по соленой рыбе или вареной колбасе. Я сегодня должна купить свежее и завтра принести на занятия. Но нет, покупают в определенный день за месяц до занятий (а то и больше или позже), помещают в морозилку и через месяц надо идентифицировать. А вот в РУК выдавали зав лабораторией определенную сумму денег и, как правило, все образцы закупались в нужное время. Потом отчет".

"Разве еще есть гранты иностранных фондов? Раньше у нас были гранты INTAS и CRDF, но это все уже давно прекратилось".

"Я знаю о реальном случае, когда профессор сходил на митинг, а министерство решило прекратить финансирование гранта, по которому он работал (причем заметьте – не один, а в составе коллектива ученых). Чтобы другим неповадно было…"

"Занимаешься социально-политическими исследованиями, например, получаешь финансирование зарубежного фонда и попадаешь под действие закона (об иностранных агентах)".

Похоже, мы подошли к ситуации, когда гранты и госзакупки постепенно становятся рычагом давления. Их не только могут дать или не дать, но могут и возбудить уголовное дело по итогам выполнения проектов. Научная работа организована теперь так, что иностранные гранты брать нельзя, а государственные гранты и госзакупки – можно, но взяв их, оказываешься заложником. Хотя очевидно, что задачи изначально ставились другие, само стремление к прозрачности и четкости в системе распределения бюджетных средств не было нацелено на подобные следствия.

Так или иначе, зависимое положение сотрудников и руководителей университетов усугубляется – хотя по логике гранты и возможность участия в госзакупках должны давать дополнительные возможности, а не отбирать их. Есть ли шанс на перемены к лучшему? Безусловно. Только начать придется с декриминализации спорных ситуаций в случае госзакупок и грантов для университетов, с терпимого отношения к свободе слова, с повышения статуса ученых в нашей стране, их социальной защищенности. А для этого, как ни парадоксально, нужна не только политическая воля, нужны храбрость и смелость, готовность смотреть не только на отчеты, но и на факты.

Пока ученых боятся и пытаются заставить их замолчать, российская наука не вырвется вперед. Для ее развития важно, чтобы оставались и приходили в эту сферу не только те, кто может приспособиться и выжить, но и умные люди, имеющие свое мнение и чувство собственного достоинства (а это отнюдь не молчаливое большинство). Именно они могут вывести науку и образование на лидирующие позиции в мире, а никак не безголосые прекарии и ударники умственного труда, которые тратят свой потенциал на формирование ненужных отчетностей, на выгодную и безопасную симуляцию научной деятельности.

oDR openDemocracy is different Join the conversation: get our weekly email

Комментарии

Мы будем рады получить Ваши комментарии. Пожалуйста, ознакомьтесь с нашим справочником по комментированию, если у Вас есть вопросы
Audio available Bookmark Check Language Close Comments Download Facebook Link Email Newsletter Newsletter Play Print Share Twitter Youtube Search Instagram WhatsApp yourData