ОД "Русская версия": Opinion

Советский Союз и падение Берлинской стены

9 ноября 1989 года СССР превратился в стороннего наблюдателя. Советская сторона ожидала в самой крайнем случае организованного открытия границы между ГДР и ФРГ – но никак не падения стены.

Ян Клаас Берендс
11 November 2019
ГДР и СССР: любовь не на жизнь, а на смерть.
|
Фото: WiKi Commons.

Рассказ о 1989 годе в истории Восточной Европы, ГДР и Китая прост и ясен: в одном случае – мирная революция, положившая конец коммунистическому господству, в другом – зачатки освободительного движения, задавленные танками Народно-освободительной армии на площади Тяньаньмэнь. Эти события оказались судьбоносными для всего мира. Но какой же была реакция Москвы на эти драматические перипетии, в частности, на падение Берлинской стены 9 ноября? Ведь именно советское руководство, поставив у руля Михаила Горбачева в марте 1985 года, придало новую динамику застывшему ходу холодной войны.

С разрешения платформы "декодер – читая Европу" oDR публикует колонку немецкого историка и политолога Яна Клааса Беренса – часть большого досье о падении Берлинской стены, собранного "декодером" к тридцатилетнему юбилею событий 1989 года.

Советский 1989 год

Годы гласности и перестройки на короткое время сделали Советский Союз тем самым авангардом истории, которым он сам себя назначил в 1917 году. С растущей скоростью руководство страны во главе с Михаилом Горбачевым начало перестраивать политическую систему. Они ослабили тиски некогда всемогущей цензуры, выпустили политических узников, начали эксперименты с приватизацией экономики. Когда 26 марта 1989 прошли выборы Съезда народных депутатов, СССР все еще шел в авангарде реформ среди коммунистических диктатур Восточной Европы. Но в том же году первенство пришлось уступить. Усилия Горбачева "навязать цивилизацию сверху" пробудили в советском обществе новые силы, развитие которых все меньше подчинялось контролю. В частности, началась эрозия периферии советского государства: в 1989 году заметно ослабли власть партии и авторитет центра на пространстве от Балтийского моря до Кавказа.

Коммунистическое государство на немецкой земле символизировало советскую победу в 1945 году.

Сдвинулись все приоритеты советской политики. Если начиная с 1945 года в центре внимания постоянно находилась восточноевропейская империя – особенно в кризисные 1953, 1956, 1968 и 1980-81 годы – то теперь фокус внимания сместился. Михаил Горбачев и его соратники очень стремились к улучшению отношений с Западом. Соединенные Штаты и Федеративная Республика Германия вскоре вышли на первый план. "Братские страны" – ГДР, Чехословакия, Румыния и Болгария – раз за разом сталкивались с отказом в поддержке своих реформ и, наоборот, отдалялись. К тому же советское руководство отказалось от "доктрины Брежнева", согласно которой социалистические государства обладали только неполным суверенитетом и Советский Союз имел право в любой момент и, если необходимо, силой вмешиваться в их внутренние дела. Июньские выборы в Польше показали, что Москва действительно не собирается ни политическими, ни военными мерами влиять на ситуацию в своем ближнем зарубежье. Кремль смирился с поражением коммунистов. Открылось пространство возможностей, сравнимого с которым в Европе не было несколько десятилетий.

1989 год в ГДР

Десятки лет ГДР и СССР связывали "особые отношения". Коммунистическое государство на немецкой земле символизировало советскую победу в 1945 году. Пусть и не вся Германия, а только ее половина, но все же это была жемчужина в короне советской империи. Десятилетиями ни одно важное политическое решение в ГДР не могло быть принято без согласия СССР. Особенно если речь шла о власти – а тема границ в годы холодной войны, конечно же, была вопросом власти. Полмиллиона советских солдат на немецкой территории были еще одним важным фактором. И, конечно, советское посольство – а точнее, целый городок вдоль бульвара Унтер ден Линден – постоянно следило за всем происходящим в стране. Дополнительным игроком была обширная резидентура КГБ с центром в берлинском районе Карлсхорст.

Торжественные мероприятия по поводу юбилея победы над фашизмом: 8 мая 1982 года, Трептов-Парк, Берлин. | Фото: ALDOR46 / WiKi Commons, CC BY-SA 3.0.

Верхушка Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) понимала свою зависимость от Москвы. Если прочие коммунистические страны Восточной Европы располагали и собственными национальными институтами легитимации, то для Восточного Берлина "победа над фашизмом" и "дружба с Советским Союзом" были ключевой парадигмой государственной политики. "Социализм на немецкой земле" не мыслился без советского протектората. Однако с началом перестройки между ГДР и ее покровителем прошла опасная трещина. Горбачев и его соратники были убеждены в необходимости кардинальных реформ. Эрих Хонеккер и его товарищи в политбюро СЕПГ считали, что ГДР представляет собой образец социалистического государства. Главный идеолог из Восточного Берлина Курт Хагер уже в 1987 году, комментируя советский курс на реформы, задавал риторический вопрос: "И, к слову сказать, если ваш сосед затеял у себя ремонт – сочтете ли вы своим долгом поменять обои у себя в квартире?". Так разногласия стали достоянием общественности.

В начале судьбоносного 1989 года ГДР наряду с Румынией и Чехословакией были самыми непримиримыми врагами московских реформаторов. Хонеккер и руководство СЕПГ опасались, что Москва неминуемо предаст социализм. Восточный Берлин рассматривал себя как противоположность Москве, как якорь стабильности и оплот европейского порядка, сложившегося по результатам Ялтинского и Хельсинкского соглашений. Однако с весны 1989 три фактора начали подтачивать власть СЕПГ: протесты собственного населения, которые с момента фальсифицированных местных выборов в мае вышли на качественно новый уровень; ухудшающееся состояние здоровья генерального секретаря Эриха Хонеккера; наконец, нарастающее давление граждан ГДР, стремящихся выехать из страны и искавших малейшие возможности проскользнуть за проржавевший железный занавес. Венгрия, а также немецкие посольства в Праге и Варшаве начали предоставлять такие лазейки. Летом общественная жизнь ГДР, до того замороженная и замершая, постепенно ожила, началось кипение, брожение и движение. Цепляясь за власть, СЕПГ не могла рассчитывать на советскую помощь: Михаил Горбачев уже ранней осенью 1989 года принял решение, что советские войска, расквартированные в ГДР, останутся в казармах.

Путаница, СМИ, потеря управления: один осенний день 1989 года

Когда начались регулярные массовые демонстрации в Лейпциге и 17 октября Хонеккер был свергнут, то восточногерманская система расшаталась окончательно. В День Республики 7 октября 1989 – в сороковую годовщину основания ГДР – Михаил Горбачев увидел на улицах Берлина решительно настроенные толпы.Поддержка, оказанная им Хонеккеру, была очень сдержанной. Незадолго до этого, 5 октября, советник Горбачева по внешней политике Анатолий Черняев записал в своем дневнике: "Словом, идет тотальный демонтаж социализма как явления мирового развития… И, наверно, это неизбежно и хорошо. Ибо речь идет о единении человечества на основах здравого смысла. И процесс этот начал простой ставропольский парень", – пишет советский функционер, имея в виду корни своего шефа. Он уже тогда видел в Горбачеве фигуру всемирно-исторического значения. Популярность Горбачева, по крайней мере за рубежом, в 1989 году достигла невиданных высот. Все надежды разделенной Германии и европейского континента в целом сфокусировались на нем, в нем миллионы людей увидели своего спасителя.

В центре внимания – внутренние проблемы

Но Горбачев был все больше озабочен внутренней политикой. Осенью начался новый виток его борьбы с основным противником – Борисом Ельциным. Но и консервативное крыло политбюро, объединившееся вокруг Егора Лигачева, постепенно отказывалось от поддержки Горбачева. Как бы ни кипели страсти между Варшавой, Берлином, Прагой и Будапештом, советское руководство было прежде всего занято этим. В конце концов события внутри страны развивались с не меньшей скоростью, чем на внешнеполитической арене, а речь в этом случае шла о сохранении собственной власти. Именно это демонстрируют дневники Черняева – вероятно, наиболее ценный источник из самого центра принятия решений.

Москве ничего не оставалось, как согласиться с наступлением новой реальности.

С начала ноября ГДР стояла на пороге больших перемен. Стало очевидным, что сохранять статус-кво и оставаться страной с непроницаемыми границами, охраняемыми силой оружия, больше невозможно. И все же никто не мог предсказать то, что случилось вечером 9 ноября. Новое руководство СЕПГ во главе с Эгоном Кренцем по-прежнему стремилось к тому, чтобы согласовывать все свои действия с Кремлем. Но в первой половине ноября две проблемы наложились друг на друга: празднование годовщины Октябрьской революции (7-8 ноября) и неопытность нового руководства СЕПГ. Пока в Восточном Берлине работали над новым законом о свободе передвижения, московское руководство было занято своими торжествами и недоступно для связи. В первой половине дня 9 ноября советское политбюро заседало – звонки из-за границы не принимались. В результате Эгон Кренц не скоординировал свои действия с Москвой..

Похороненные под лавиной событий

Около 7 часов вечера 9 ноября член политбюро СЕПГ Гюнтер Шабовский выступил со скоропалительным заявлением о вступлении в силу нового закона о свободе передвижения: "Насколько мне известно, он вступает в силу немедленно... сейчас". Это привело к штурму Берлинской стены, причем ситуация усугубилась повторением его ошибочного заявления в западногерманских вечерних новостях. Ни Кремль, ни советское посольство в Восточном Берлине не были в курсе. Историческое решение об открытии стены ("Мы открываем шлюзы") поздним вечером того же дня было принято без согласования с советскими "друзьями". СЕПГ впервые приняла серьезное политическое решение на свой страх и риск: уже погибая, она наконец освободилась от власти московских шефов. Советский посол Вячеслав Кочемасов только утром 10 ноября позвонил Кренцу и выразил обеспокоенность ситуацией в Берлине. О падении стены в Москве узнали из новостей, посол этот момент буквально проспал. Советские СМИ сообщали о происходящем скупо и неохотно – тема была неудобная, а главное, хватало собственных новостей, которые широко обсуждались и занимали все внимание.

Историческое решение об открытии стены было принято ГДР без согласования с советскими "друзьями".

Так 9 ноября 1989 года СССР превратился в стороннего наблюдателя. Советская сторона ожидала в самой крайнем случае организованного открытия границы между ГДР и ФРГ – но никак не падения стены. Но, поскольку Горбачев наложил запрет на применение силы, Москве ничего не оставалось, как согласиться с наступлением новой реальности.

Когда советник Горбачева по Германии Валентин Фалин утром 10 ноября в ужасе от случившегося прорицал крах ГДР, его коллега Черняев уже задумывался о будущем, которое наступит после этого. Он писал в своем дневнике: "Закончилась целая эпоха в истории "социалистической системы" ... Остались наши "лучшие друзья": Кастро, Чаушеску и Ким Ир Сен... тут уже не о "социализме" речь, а об изменении мирового соотношения сил, здесь – конец Ялты, финал сталинского наследия и "разгрома гитлеровской Германии".

В самом деле, в 1945 году Советский Союз выиграл войну, а в 1989 году он начал проигрывать мир. Речь уже не шла о реформе социализма. Настало время проводить его в последний путь.

Had enough of ‘alternative facts’? openDemocracy is different Join the conversation: get our weekly email

Комментарии

Мы будем рады получить Ваши комментарии. Пожалуйста, ознакомьтесь с нашим справочником по комментированию, если у Вас есть вопросы
Audio available Bookmark Check Language Close Comments Download Facebook Link Email Newsletter Newsletter Play Print Share Twitter Youtube Search Instagram