ОД "Русская версия": Opinion

Елена Миськова: "Угнетенный человек высказывается, но не речью"

Нижегородскую журналистку Ирину Славину, совершившую 2 октября акт самосожжения перед зданием местного МВД, многие комментаторы – включая профессиональных экспертов – мгновенно посчитали "психически нездоровой". Почему протест стало так легко патологизировать? Об этом oDR поговорил с историком, этнографом и практикующим психотерапевтом Еленой Миськовой.

Редакторы oDR
16 October 2020
Елена Миськова.
|
Фото: Александр Клепиков

"Да она просто психбольная", "нормальный человек такое не сделает", "она сектантка" – самосожжение нижегородской журналистки Ирины Славиной вызвало целый поток подобных комментариев в социальных сетях и российских массмедиа. Слишком много на себя взяла, не умела справляться со своими чувствами, не заботилась о своем благополучии… Если коротко: "Ей просто был нужен психотерапевт". И психотерапевт – президент Общероссийской профессиональной психотерапевтической лиги (ОППЛ) профессор Виктор Макаров – не заставил себя ждать.

В своей экспертной оценке он заявил: "То, каким способом она это сделала, связано в основном с сектами. Она именно готовилась, пришла к МВД. Так чаще всего поступают люди со сверхценными, доминирующим идеями, фанатически упертые люди". Заявление Макарова возмутило многих психологов. Уже на следующий день в фейсбуке широко разошлось открытое письмо в адрес ОППЛ с требованием "немедленно дезавуировать данное высказывание, т.к. оно ложно, непрофессионально и, более того, начинает использоваться провластными структурами для оправдания своих действий".

Протест легко представить как "чрезмерную реакцию" – и еще легче назвать протестующих "ненормальными". Ведь разве не твердят нам инста-коучи и глянцевые колумнисты о том, что на социальную несправедливость пеняют лишь безвольные лентяи, а взрослые люди, наоборот, "грамотно распределяют ресурсы и добиваются своих целей"? Парадоксальным образом, вместо того, чтобы помочь человеку стать свободнее, психологический язык может лишить его политической воли.

Что говорит такого рода патологизация протеста о нас как об обществе? Как психологу работается с людьми, которые страдают от социальной несправедливости? Об этом oDR поговорил с доцентом МГУ, историком, этнологом и практикующим психотерапевтом Еленой Миськовой.

Вы не только исследователь, но и практикующий психотерапевт. Люди, которые к вам приходят, делятся какими-то чувствами по поводу положения дел в стране? Они поднимают политические темы?

Люди редко поднимают эти темы, потому что они как бы "упакованы" в индивидуальные состояния, которые человек переживает в близких отношениях – с детьми, родителями, с мужьями, женами, с работой и так далее. Большая часть переживаний у многих при этом связана с ощущением непрерывной борьбы сразу со всем и за все: "я на тебе как на войне". Это борьба с окружением, с тем, что от меня кто-то или что-то требует – сотрудники, начальники, учителя ребенка и так далее. Это борьба, которая совершенно истощает, потому что ты в итоге не можешь со всем справиться. Фигура умолчания – это то, что вызывает это состояние беспомощности, и она всегда за скобками. Я борюсь–борюсь–борюсь, и при этом я все время оказываюсь там, откуда я стартовал, у меня нет никакого прогресса, если говорить о работе. Или я бегаю по кругу в отношениях, я хочу закончить и забросить, у меня нет сил на эту борьбу. Это очень истощенная позиция.

В поп-психологии есть представление о том, что, если вы истощены – вы сами себя до этого довели. Это ваша проблема, не ждите ничего от общества – его, как известно, не существует. Насколько справедлива эта точка зрения? И какие ей есть альтернативы?

Это огромная проблема, потому что часто люди, которые доходят до психолога – это люди, которые уже усвоили эту "норму" поп-психологии. Они знают, что ты сам кузнец своего счастья, что ты сам за все ответственен, ты должен блюсти свои границы. Они приходят с представлением, что человек должен сам бороться со своей беспомощностью. Эта борьба их уже сломала и вымотала, но это очень глубоко сидит. Те, кто не приходят, возможно, в этом смысле более свободны от такого убеждения.

Я сама много раз с этим сталкивалась, для меня это было первое потрясение в контактах с психологами и даже со священниками: многие из них нередко транслируют идею о том, что ты должен измерять свои силы, ты ответственный за свои ресурсы, и, если у тебя нет ресурсов бороться с системой – так не борись. Будь взрослым мальчиком или взрослой девочкой, осознавай, кто или что перед тобой. Это совершенно убийственный подход, если он излагается и транслируется в таком виде. А что делать, если у тебя совсем нет этих пресловутых ресурсов?

"Угнетенный человек не может говорить, потому что его некому услышать в шуме дискурсов, которые принадлежат другим".

Конечно, я такой подход не могу разделить ни как психолог, ни как антрополог. Даже в обсуждении истории Ирины Славиной, в дискуссиях среди разумных, образованных и сочувствующих людей, для меня было показательно, что один важный контекст совершенно никак не учитывался – контекст угнетенности. Ни разу не прозвучала, как мне казалось, совершенно прямая аналогия с текстом Гаятри Спивак "Могут ли угнетенные говорить", где она анализирует ритуал добровольного самосожжения вдов в Индии. Ритуал этот вызывал благородное негодование многих европейских путешественников и обозначался, как варварство. Англичане несколько раз, начиная с конца 19 века, законодательно запрещали этот обряд с особым пафосом, о котором пишет Спивак: "белые мужчины спасают коричневых женщин от коричневых мужчин", спасают от такого патриархального изуверства.

Но для самой женщины это был часто добровольный шаг, единственный способ остаться видимой и одновременно заявить, что тебе не остается места, социального статуса после смерти мужа, ты никто в семье, группе, обществе – наступает расчеловечивание. То есть это и своего рода протест, высказывание особого типа. Спивак указывает на то, что угнетенные женщины таким высказыванием не лишаются агентности, а демонстрируют ее. "Белые мужчины" не спасают их от угнетения, а добавляют нового, не покушаясь на патриархальное угнетение через полную принадлежность и зависимость от воли других, как таковое.

И вот у нас "белые мужчины" (в данном случае это метафора, гендер не важен), медицински образованные люди в очередной раз начинают "спасать от дикости", объясняя, что Славина была "просто больна" или была "просто членом секты", помещая ее в разряд жертв и пациентов. Все, что угодно может звучать, но не звучит тысячи раз проработанная тема: угнетенный человек не может говорить, потому что его некому услышать в шуме дискурсов, которые принадлежат другим. Он может высказываться, и часто это высказывание не сформулировано в речи. Угнетенность – это невозможность что-то заявить. То высказывание, которое возможно – оно аффективное, телесное, как угодно, но это высказывание. Если человек к этому прибегает, он тем самым утверждает свою субъектность, он против того, что его лишают этой субъектности и агентности. И меня потрясло, что мы совершенно не обсуждали этот контекст. И это, как мне кажется, показатель того, где мы находимся.

И все же: Ирина Славина, человек создавший крупнейшее медиа в своем регионе, про несправедливость, насилие и угнетение говорила упорно и настойчиво. Она не была немой жертвой, лишенной речи.

Проблема именно в том, что ее речь не имела никакого адресата. Собственно, аудиторией должна была быть, в том числе, власть, администрация, от которой она ожидала реакции на критику как полноправный член коммуникации об устройстве обществом порядка – третья сила (пресса). Но как только она вступала в эту коммуникацию по принятым правилам, ее принимались либо дурить, либо игнорировать. Штрафы, обвинения в несовершенных преступлениях, обращение со свидетелем как с обвиняемым – это коммуникация или в обход, или с позиции силы. То есть в качестве представителя коммуникации, прессы, ее на рассматривали и не слышали, и в этом смысле она была угнетенной вне дискурса, тонущей в шуме. Именно против этого она и протестовала.

Философ Татьяна Щитцова в интервью oDR недавно рассказывала о политическом аффекте в Беларуси. Один из ее основных тезисов такой: в обществе с тоталитарной структурой власти депрессия – это нормальная, даже здоровая реакция на происходящее. Что вы думаете по поводу этого тезиса применительно России?

Да, я согласна с этим, это действительно закономерная – но, конечно, не в полном смысле слова здоровая реакция. Если человек испытывает аффект, который оказывается просто разлит в воздухе – потому что нет адекватной коммуникации, почти отсутствует обратная связь – и хоть как-то свою реакцию выражает, то это вообще, конечно социально здоровее, чем не реагировать никак. Хуже всего, когда человек проваливается в травму и то, что он чувствует никогда не доходит до его сознания, не может этим сознанием быть понятым, осмысленным. В этом смысле люди с депрессией теснее связаны с социальным контекстом, они и вправду в каком-то смысле здоровее, они просто ближе к реальности, ближе к себе.

Как можно помочь людям, которые чувствуют себя угнетенными и истощенными, но сами это даже не могут до конца осознать?

Когда я работала с травмой репрессий, то пришла к выводу (благодаря цифрам, интервью), что более конформно настроенные люди не так истощены, не так проваливаются в повторную травму, и в этом есть своя логика. Но она про то, что они имеют больше контакта с чувствами, умеют создавать эмоциональные связи, более гибко и щадяще относятся к себе и другим.

Если просто принять к сведению, что человек непротестный, не восстающий против угнетения, он здоровее и спокойнее, то очень легко сказать: "будьте проще, будьте в контакте с собой, будьте приземленнее, не реагируйте на то, что от вас не зависит, на то, что вы не можете контролировать". Но это ложный ответ, особенно если он приводит к таким последствиям, к таким выводам для терапии. Человек не может не реагировать, не может не чувствовать, не может не быть частью того, что его окружает. Психотерапевт, который отдает себе отчет в том, что происходит, говорит не просто – "давайте снизим вашу тревогу с помощью правильной стимуляции, и вы перестанете так остро реагировать на то, что происходит в вашей жизни". Нет, он должен говорить клиенту – "давайте найдем способы, давайте поищем возможности, ресурсы социального окружения, в котором вы сможете выражать свои чувства, в котором вы сможете заявлять о том, что с вами происходит, тогда у вас будет доступ к тому, кто вы и где вы".

"Человек не может не реагировать, не может не чувствовать, не может не быть частью того, что его окружает".

Когда человек совершает такой акт, как совершила Ирина Славина, он делает очень важный шаг к тому, чтобы продемонстрировать, что этого доступа к выражению нет. Поэтому это все превращается в настоящий взрыв, в настоящую телесную разрядку такого уровня, с которым нельзя не считаться. Так происходит именно потому, что нет другой возможности для выражения. Я бы не стала обвинять никого из психологов, но грань тонкая, потому что человеку легко свалиться либо в борьбу и полное игнорирование себя и своих чувств, либо в такое скорбное бесчувствие, когда и депрессия сама по себе спасает. Между ними нужно как-то проходить, но для этого нельзя быть только медиком.

Самосожжение – это акт, "с которым нельзя не считаться". И тем не менее очень многим, в особенности – адресатам этого акта – прекрасно удается отмахнуться и пройти мимо. Что это говорит о нас, как об обществе?

Подобное восприятие поступка Славиной – это тоже результат определенной травмированности. Это восприятие стремится как бы "стереть" тех, кто заявляет об угнетенности, стремится создать шум, в котором все будет само тонуть и не нужна будет никакая цензура. Создание информационного шума – это самая эффективная мера в борьбе со свободой суждения. Без рефлексии невозможно принять, что поступок Славиной – это своего рода высказывание, поэтому включаются готовые когнитивные схемы, которые быстро предлагают рамку для понимания: "о да, точно, она просто была больна или принадлежала к секте". Непереносимо об этом думать, попробовать понять, позволить себе погрузиться даже на какую-то часть. Человек чувствует: "это заставит мой мозг работать по-другому, и я не знаю, к чему это придет, но подозреваю, что приведет к катастрофе, и поэтому я этого не делаю". Травма – это когда человек боится, что за пониманием того или иного события лежат эмоции и чувства, в которые невыносимо погружаться – я умру!

Многие люди, работающие в сфере НКО и правозащитной сфере, многие независимые журналисты очень часто испытывают те же чувства, которые испытывала Ирина Славина: гнев, собственное бессилие, опустошенность. Что можно им посоветовать?

Здесь нет единого рецепта или какой-то магической фразы. У каждого из нас свои стимулы, чтобы жить, и эти стимулы и ресурсы по идее должны быть осознаваемы. То есть насколько для тебя ценно то, что тебя окружает, насколько ты включен в это. Насколько ты уверен в том, что, если скажешь кому-то обо всем, что тебя волнует, в том числе о твоем желании свести счеты с жизнью, поскольку это все уже непереносимо, этот человек сможет тебя принять. У каждого из нас должен быть свой ресурс приятия и признания, и это, конечно, про сообщество. Вещи, которые касаются коллективности и социальности, лечатся коллективным и социальным. Они лечатся через принадлежность к чему-то, что тебе может дать такую обратную связь, такое признание и понимание, которое тебя удержит в рамках привязанности к жизни.

Для человека, начинающего думать о суициде, самое страшное – это когда нет никого, кто может что-то заподозрить, кто может позвонить, или нет кого-то, кому ты можешь сказать абсолютно все. Такими ресурсами надо обзаводиться. Пусть ваш телефон будет у всех друзей, пусть будет способ контакта, когда, если ваш друг не получил от вас трех звонков или трех смс с "ОК" за сегодня, то он должен что-то сделать. Должны быть какие-то связи, где есть договоренность и сигналы, когда человек считывает, что с другим что-то происходит и надо реагировать. Но для этого должна быть эта прослойка, должен быть этот круг. Ни в коем случае нельзя оставаться одному.

Обсуждение истории со Славиной меня тоже в определенной степени травмировало, в нем я снова вижу убийственный сигнал – "вокруг тебя нет тех, кто тебя поймет и услышит". Этот сигнал реально разрушителен. И если человек понимает, что он дойдет до какого-то края, он не получит признания, это реально убийственно. Когда мы все это отрицаем, паталогизируем такого рода поступок, мы разрушаем не только свою социальность, но и самих себя. Умение переключаться, умение выдыхать, собственно, сама эта коллективность должна работать, должна регулироваться. Всегда есть тот, кому чуть лучше, и он может помочь тому, кто уже послабее.

Had enough of ‘alternative facts’? openDemocracy is different Join the conversation: get our weekly email

Комментарии

Мы будем рады получить Ваши комментарии. Пожалуйста, ознакомьтесь с нашим справочником по комментированию, если у Вас есть вопросы
Audio available Bookmark Check Language Close Comments Download Facebook Link Email Newsletter Newsletter Play Print Share Twitter Youtube Search Instagram WhatsApp yourData