oDR

Популизм среднего класса в Украине: в поисках “настоящего народа”

Что бывает, если в роли “народа” выступает привилегированная часть общества?

Денис Горбач
14 October 2020, 9.59am
Flickr. Некоторые права защищены

В июне 2020 года масштабное наводнение в Западной Украине смыло дома и дороги, несколько человек погибло. Украинская общественность отреагировала на бедствие без особой эмпатии. Многие комментаторы обвинили жертв стихии, которые, дескать, спровоцировали ее массовой вырубкой деревьев. “Их, местных, много лет устраивает такая ситуация – они все кто активные, а кто пассивные соучастники этого истребления. Нечего в таком случае взывать к государству при очередных наводнениях, смытых дорогах и уничтоженных селах”, - говорится в одном блоге, типичном для значительной части украинского интернета.

Это не первый подобный случай. В таком же духе комментировали публикацию расследования о том, как IKEA и другие западные компании используют нелегально вырубленную карпатскую древесину. Многие тогда посчитали важным снять какую-либо ответственность с этих брендов, которые для украинского среднего класса символизируют идеал европейской жизни, и подчеркнуть роль местных чиновников, а также “простого народа” в иронических кавычках.

Нащупав эту струну, президент Владимир Зеленский, в свою очередь, проник в чат дальнобойщиков, чтобы лично отчитать их за то, что они обходят весовой контроль – вместо стандартных обвинений в адрес “системы” и абстрактных “коррумпированных чиновников”. Наконец, когда весной северные регионы Украины охватили лесные пожары и в националистическом секторе гражданского общества начали традиционно подозревать российских диверсантов, известный националистически настроенный журналист заявил, что “главным диверсантом выступает население Украины, которое срать хотело на собственную страну” и поджигает траву.

Этот акцент на индивидуальной субъектности можно было бы приветствовать как отход от традиционной постсоветской аполитической оптики, в которой “обычные люди” бессильны перед лицом всемогущей “власти”. Более того, его можно было бы интерпретировать как проявление здравого смысла в параноидальной атмосфере, стремящейся объяснить любую проблему “гибридной войной, которую ведет Россия”.

Но в реальности этот дискурс вовсе не помогает дать слово угнетенным классам в Украине или усилить критический социальный анализ. Практические последствия заключаются в последовательной демонизации “народа” и инверсии ценностного наполнения этого понятия, традиционно почитаемого в мейнстримной культуре.

Антинародники

Украинская публичная сфера полнится обвинениями в адрес “народа”, который выбрасывает мусор в лесу и достраивает балконы, искажая фасады. Низшие классы также обвиняются в “коррупции” – а именно, в злоупотреблении социальной помощью от государства.

Эту позицию в деталях изложила Галина Третьякова, пришедшая на должность главы парламентского комитета социальной политики из страхового бизнеса. Ее типология включает две производительных разновидности людей – трудолюбивых “патрициев” и “воинов” – тогда как все остальные претендуют на ресурсы, которые они едва ли заслужили, ошибочно принимая добрую волю производителей-благодетелей за свое безусловное право. Национал-либеральная интеллигенция в основном сочувственно отнеслась к этой социальной теории, дистанцируясь от некоторых “противоречивых” фраз, “вырванных из контекста”, но поддерживая общий пафос.

Тяжеловесный морализм этого элитистского дискурса, давно обосновавшегося в украинской деловой прессе, объединяет викторианские нравы и либертарианскую этику Айн Рэнд, чьи книги пользуются в Украине необычайным успехом. “Моралистский анархизм” украинской интеллигенции систематически ведет к оправданию доминирующей стороны в любом конфликте. Так, украинские дискуссии об американских протестах против расистского полицейского насилия имеют странную тенденцию уделять непропорциональное внимание анализу рынков африканской работорговли в период раннего модерна. Тот факт, что четыре столетия назад европейцы не охотились на африканцев лично, а покупали их у местной элиты, скорее всего, показался бы нерелевантным любому участнику дискуссии вокруг Black Lives Matter в США, но постсоветский интеллектуал ощущает сильнейшую потребность морально оправдать просвещенного европейского/американского субъекта, с которым он идентифицирует себя, чтобы таким образом оправдать собственную позицию.

Похожим образом структурируются и дискуссии о моделях регулирования проституции: сильнейшее эмоциональное отвержение “скандинавской модели”, криминализирующей клиента, возможно, коренится именно в моральном измерении. Подрывая традиционный моральный ландшафт, этот подход патологизирует контрагента-мужчину, который обычно является доминирующей стороной.

Политика рессентимента

Демофобию украинской интеллигенции легко понять в контексте выборов 2019 года, нанесших этой социальной группе глубокую коллективную травму. Извечные претензии украинских “традиционных интеллектуалов” на лидерство и представительство украинских низших классов были разрушены на протяжении считанных недель, когда поддерживаемый ими президент Петр Порошенко показал провальные результаты против Владимира Зеленского, получившего беспрецедентные 73% голосов.

В результате этого поражения, исполненные рессентимента “лидеры общественного мнения” оказались отрезаны от собственно общества и создали коллективную идентичность “25%” – мудрое и ответственное меньшинство, противостоящее легковерному плебсу. Эсхатологическое мировоззрение и этос этой группы излагает писатель Александр Ирванец: “Но – нам дальше жить рядом с ними. Ждать, верить в перемены к лучшему. А к ним – к ним относиться как к братьям и сестрам своим, немудрым, недалеким. Таковы уж они. Почувствовав, что их большинство, что они доминируют на данный момент в обществе, наши братья и сестры лишь сильнее уверились в своей правоте, безошибочности своего выбора. Так обстоят дела сегодня”.

Литании о невежественных массах, утративших ориентацию в социальном пространстве, множатся в социальных сетях и блогах. Украинская интеллигенция оплакивает свою судьбу, представляя себя “гражданским обществом”, вычеркнутым из нового популистского общественного договора. “Гражданское общество внезапно стало ненужным и власти, и народу. Власти – из-за Майданов и опасности перманентного контроля, народу – из-за создания ощущения неуверенности и потрясений продвижением идей реформ и модернизации, которые ему не нужны и непонятны”, - комментирует писатель Андрей Бондарь.

PA-42461913.max-760x504.width-800.jpg
Ягобзаде Рафаэль/ABACA/ABACA/PA Images. Все права защищены

Как ни парадоксально, этот элитизм украинских националистов и либералов сближает их с российской либеральной интеллигенцией, для которой элитизм и демонизация низших классов является средством самоконституирования как минимум с начала 1990-х. В России постепенный распад исторического блока между интеллигенцией и “народом” вызвал к жизни националистов, которые подобрали отброшенную популистскую риторику.

В Украине национализм всегда присутствовал в этом блоке, цементируя его, а не раскалывая. Понятие народного суверенитета сыграло важнейшую роль в легитимации создания независимого государства в 1991 году, в политической борьбе в 1990-х и 2000-х, в Оранжевой революции и Евромайдане. Учитывая, насколько важна была совсем недавно идея свободного и мудрого народа для нынешних “25%”, зная о “популистских” инстинктах, традиционно превалирующих в украинской публичной сфере, невольно задаешься вопросом: почему и как произошел этот элитистский поворот?

Антипопулистский популизм

Я утверждаю, что несмотря на все вышесказанное, поворот к элитизму на самом деле не произошел, и что “народ” по-прежнему является ключевым источником легитимности для украинской интеллигенции. Меняется значение, вкладываемое в понятие “народ” популистами разных школ.

Чтобы лучше понять этот демофобный популизм, можно прочесть эссе Уласа Самчука, писателя-коллаборациониста, редактировавшего газету “Волынь” во время германской оккупации Украины в 1940-х. В январе 2020 его текст под названием “Народ или чернь” массово цитировала “антипопулистская” интеллигенция в качестве ответа на новогоднюю речь Зеленского, в которой тот поставил под сомнение важность символической исторической и языковой политики, столь важной для интеллектуалов.

В статье, датированной 1941 годом, Самчук проводит различие между вульгарной чернью, не интересующейся своими корнями и идентичностью, и благородным народом, чья добродетель заключается в противоположном настрое. Аналогично, те, кто цитирует Самчука в 2020 году, не утверждают, что украинский народ порочен как таковой. Напротив, они восхваляют его, но отказываются признать "настоящим народом" большинство жителей страны. Отсюда и вездесущие кавычки вокруг этого слова там, где "народ" ругают.

Каковы критерии зачисления в "народ" в этом дискурсе? Важнейшим фактором является лояльность к Майдану — это мегасобытие, во время которого украинский народ конституировал себя и заявил о себе миру, стало эпифанией для украинской интеллигенции.

Дадим слово еще раз Александру Ирванцу: "Ради создания хоть какого-то положительного противовеса в эти дни часто вспоминаешь моменты, когда действия народа вызывали у тебя гордость за него. Оранжевый Майдан 2004-го, поющий "Ще не вмерла..." миллионным стройным хором. Майдан 2013-14 годов, весь в дыму и в холодной мгле, решительно ощетинившийся деревянными битами и щитами против "Беркута" в полном боевом снаряжении. Тогда действительно верилось, что народ знает правду и выбирает верный путь. Сегодня эта вера не то чтобы исчезла совсем, но основательно пошатнулась".

PA-41826818.width-800.width-800.jpg
(c) SOPA Images/SIPA USA/PA Images. Все права защищены | Бывший президент Петр Порошенко

В картине мира Ирванца численность народа, то есть "знающих правду", драматически сократилась, но это обратимый процесс. Долгожданную новость о падении рейтинга доверия Зеленскому в этой среде не замедлили интерпретировать как свидетельство народной мудрости, несмотря ни на что.

В опубликованном недавно исследовании анализируется логика украинского национализма после Майдана 2013-14 гг., совмещающая "гражданские" и "этнические" признаки благодаря плавающему определению "нации" в Украине. Но за декларациями гражданской инклюзивности виднеются новые эксклюзивные барьеры между "сознательными активными гражданами" и "пассивными рабами".

Эти барьеры проходят сквозь "прогрессивную" повестку украинских национал-либералов, обуславливая, например, инклюзивность в отношении ЛГБТ+ эксклюзивными политическими критериями. Примером может служить запись в блоге Ульяны Супрун, рожденной в США бывшей руководительницы украинского здравоохранительного ведомства и иконы в среде "прогрессивных реформаторов". В своем тексте она рисует идиллическую картину "двух отцов, которые водят своего ребенка в церковь, обучают украинскому языку и культуре, являются частью сообщества, где все воспринимают их семью нормально". Супрун недостаточно этой патриотической оговорки, и она объясняет, что эту семью очень любит ее бабушка, рожденная в межвоенной Галичине, участвовавшая в вооруженной борьбе украинских националистов во время войны, рисковавшая жизнью в руках советских агентов и эмигрировавшая из СССР. Вряд ли политически нейтральные или, например, поддерживающие пророссийскую оппозицию ЛГБТ+ могут рассчитывать на поддержку этого "ультралиберального" сектора украинского гражданского общества.

Часто важным критерием называют язык общения, но во многих случаях он является не автономной ценностью, а индикатором классовой и "цивилизационной" принадлежности. Примером здесь является текст шоумена Антина Мухарского, который "сознательно выбрал украинский путь уже во взрослом возрасте". Он объясняет этот выбор тем, что всегда предпочитал "качественное меньшинство" "интеллектуально деградировавшему большинству" с его "инфантильно-зависимым психотипом раба". Мухарский заключает, что украинцами не рождаются, это привилегия, которую надо заработать, которая определяется "духом, воспитанием и образованием", а не официальным гражданством. Эти зыбкие критерии сообщают понятию "народа" крайнюю гибкость и зависимость от политической конъюнктуры, позволяя интеллигенции оставаться популистской даже в то время, когда она проповедует "антипопулизм".

Характерно, что даже критики "секты 25%" разделяют ее фундаментальные критерии политического различения. Либеральный историк из Львова Василь Расевич критикует нарциссистскую элиту, неспособную преодолеть экзистенциальный кризис 2019 года, и объясняет ее пороки генетической "постсоветской" природой этой группы: нынешняя интеллектуальная элита по сути является продолжением советской номенклатуры, отсюда и ее реакционный в конечном счете характер.

Бравирование высоким стилем

В академических исследованиях популизма выделяют три традиции. Самая известная школа, ассоциируемая с именем Каса Мудде, концептуализирует популизм как "тонкую", или неглубокую идеологию, разделяющую общество на порочную элиту, добродетельный народ, активных защитников народа и злокозненных "других". В нашем случае распределение ролей очевидно: национал-либеральные интеллектуалы борются против угнетателей из другого пространства и времени (Россия как имперская метрополия и "советские" пережитки в украинском обществе) во имя виртуального народа. Роль расиализированных "других" играет не доверяющее политикам непатриотическое население, которое не оправдывает ожиданий защитников настоящего народа.

Другая влиятельная концепция популизма предложена Эрнесто Лаклау и Шанталь Муфф, которые проследили процесс выстраивания требований и интересов разных социальных субъектов в "цепь эквиваленций", которая затем кристаллизируется вокруг пустого означающего, превращаясь в народную идентичность. Последняя существует только в рамках антагонистических отношений с враждебным лагерем, находящимся по ту сторону границы, проведенной через общество.

С этой точки зрения можно отметить крайне малое количество "интересов", интегрированных сегодня в "цепочку эквиваленций" национал-либеральной интеллигенции. Эта цепочка едва ли выходит за пределы националистов, евро-энтузиастов, ветеранов войны на Донбассе, активистов НГО и собственно национал-либеральной интеллигенции. Эти идентичности не зафиксированы, они могут описывать разное количество людей в зависимости от материальных конъюнктур, о которых Лаклау и Муфф не пишут. Но в данный момент "народ", к которому отсылает данный популизм, крайне малочислен, отсюда и маргинальное положение этого лагеря в сегодняшней украинской политике.

Наиболее интересный взгляд на украинский популизм "25%" предлагает третья школа исследований популизма. Пьер Остиги и Стивен Моффит определяют популизм как политический стиль, типичной чертой которого является "бравирование культурно низким". Популисты культивируют "неотесанные" жесты и речь, которые обычно ассоциируются с низшими классами, и тем самым скандализируют утонченный мир высокой политики.

PA-38024578.width-800.width-800.jpg
(c) Sadak Souici / Le Pictorium/Zuma Press/PA Images. Все права защищены

В этом смысле популизм можно интерпретировать как "символическую классовую борьбу", навязывающую различения и классификации, выгодные определенным группам. Разница между адептами брексита или Дональдом Трампом и украинскими интеллигентами в том, что последние делают нечто противоположное: их популизм заключается в бравировании культурно высоким. Конструируемый ими "народ" политически сознателен, воспитан и образован, в отличие от презренных и невежественных "масс". Интеллектуальная элита является самоназначенным представителем этой благородной группы, но все остальные вольны записываться в ее ряды. Инклюзивность "народа", открытый доступ в его ряды, сбалансирован строгими критериями политического поведения, навязываемого членам сообщества. Таким образом, повышение в символической иерархии возможно только при условии принятия политической повестки "25%".

Мое этнографическое исследование рабочей среды в преимущественно русскоязычном регионе Украины показывает, что многие находят эту сделку привлекательной. Некоторые представители доминируемых социальных групп интернализируют логику "элитистского популизма" и вступают в ряды воображенного сообщества "настоящего украинского народа", соответственно корректируя свои взгляды и привычки. Переход на украинский язык в русскоязычном окружении, поддержка непопулярной политики "декоммунизации" и тому подобные шаги ставят человека в конфликтное положение внутри его социальных сетей. Но в то же время они служат инструментами социального различения. Так конструируются атомы "настоящего народа", отмеченные высоким уровнем символического капитала, рассеянные в толще необразованных масс.

Либеральный элитистский популизм средних классов — не исключительно украинское явление. Существуют исследования аналогичных процессов в Болгарии, где "социальные" антиправительственные протесты зимой 2013 года критиковались как сборища материалистических, ленивых, криптокоммунистических масс. В то же время "моральные" протесты летом 2013 года, во главе которых была болгарская либеральная интеллигенция и средний класс, преподносились как борьба капиталистических творцов-идеалистов, требующих правового государства. Этот дуализм "граждан и анти-граждан", формулируемый интеллектуалами, находит свое продолжение в социальных практиках тех, кто хочет вступить в ряды "настоящих граждан": те, кто проиграли от экономической трансформации, активно "перековываются", стремясь перенять мировоззрение и диспозиции среднего класса.

Такой же набор бинарных оппозиций характеризует и румынскую политику, где средние классы устроили антикоррупционный крестовый поход, основанный на следующих противопоставлениях: "антикоррупция и верховенство права против коррупции и кумовства; аполитичная экспертиза и технократия против политического дилетантства; филоевропеизм против антиевропейского популизма; Запад против Востока; устремленные вперед модернизаторы против устремленных назад наследников коммунизма; демократы против недемократов; свободолюбивые люди против подневольного электората; те, кто привлекают инвесторов, против тех, кто их отпугивает; модернизация против стагнации; активные граждане против живущих на пособии; цивилизованные против плебса; гражданское общество против государства; добро (или по крайней мере меньшее зло) против зла".

Во всех трех случаях традиционные интеллектуалы отвечают на кризис легитимности популистским обращением к "достойному" народу, формулируя крайне морализаторские критерии принадлежности. Во всех трех случаях этот популизм "бравирует культурно высоким", реагируя на десятилетия "конвенционального" популизма, традиционно доминировавшего в регионе. Наконец, во всех трех случаях содержание этого обращения определяется зависимым положением постсоциалистического региона в глобальном капитализме: ценностно наполненное различение между "Западом и Востоком", или "Европой и Азией", структурирует популизм интеллигенции.

Можно ли отыскать такой популизм за пределами постсоциалистического региона? С одной стороны, его можно сравнить с центристским популизмом Эмманюэля Макрона, чей инклюзивный посыл помещается в рамки эксклюзивного императива принять неолиберальный дух "нации стартапов". Как и в Украине, макронистские интеллектуалы "бравируют высоким" и конструируют символические иерархии, внизу которых находятся безнадежные лентяи, привыкшие к подачкам и неспособные найти работу, просто перейдя улицу. Впрочем, этот дискурс практически не содержит никаких значительных геополитических оппозиций. С другой стороны, политика неолиберальных партий "третьего пути" в западном мире — от Демократической партии в США и новых лейбористов в Великобритании до германской СДПГ — содержит характерную прогрессистскую повестку, ориентированную на средний класс, что сближает ее со среднеклассовыми "антипопулистами" из Украины.

Дискурсивную конструкцию, противопоставляющую "популизм" "демократии" и настаивающую на необходимости технократического правления, обращенную к культурно привилегированным слоям населения и в то же время говорящую от имени народа, можно продуктивно осмыслить как особую форму популизма. Украинская интеллигенция в таком случае — лишь частный случай более общего феномена, а не изолированная экзотическая патология, которую можно объяснить "сложной национальной историей".

What's the future for Palestine?

With growing Palestinian protests and intensifying Israeli violence, what is the future of Palestinian social and political movements and the struggle to end occupation? Speakers to be confirmed.

Join us for this free live discussion at 5pm UK time, Thursday 20 May.

Устали от “альтернативных фактов”? oDR - не такие, как все Оставайтесь на связи: подписка на рассылку.

Комментарии

Мы будем рады получить Ваши комментарии. Пожалуйста, ознакомьтесь с нашим справочником по комментированию, если у Вас есть вопросы
Audio available Bookmark Check Language Close Comments Download Facebook Link Email Newsletter Newsletter Play Print Share Twitter Youtube Search Instagram WhatsApp yourData