У аргентинского писателя Адольфо Биой Касареса есть удивительный рассказ о летчике, случайно оказавшемся в параллельном мире. Его самолет сбился с курса над джунглями и вынужден был приземлиться в каком-то городе, по виду не отличающемся от обычных городов Аргентины, да и вообще (условно говоря) западного мира. Те же улицы, дома, автомобили, прохожие. Лишь через некоторое время герой рассказа начинает испытывать непонятную тревогу, а позже понимает, что в этом городе не хватает некоторых вещей и слов, малозначительных, почти ничего не меняющих. Но все же, их здесь нет.
В ходе повествования открывается удивительная вещь: летчик действительно оказался в параллельном мире – точной копии нашего, с той разницей, что в нем, точнее в его истории, отсутствовал Карфаген. Не было ни этого государства, ни Ганнибала и Пунических войн, ни фразы "Карфаген должен быть разрушен", ни романа Флобера "Саламбо". Уклад жизни параллельного мира не рухнул от этого отсутствия, не пошатнулся, более того − это утверждаю уже я, а не Биой Касарес, − особенной разницы между миром, где Карфаген был, и миром, где Карфагена не было, нет. Вопрос только в том, что именно считать "особенной разницей".
Последние три месяца этот аргентинский рассказ назойливо преследует меня, задавая параметры для размышлений по поводу одной из громких тем нашего трагического времени. Не главной, конечно.
